Главная >  Публикации 

 

Литературные приложения



Грань маргинальности?... Что это такое? Да попросту - воплощая-визуализируя этот вербализм - граница поля/поляны, куда часто целыми рядами выходят из лесу к человеку красно-белые грибы-гномы, грибы-богатыри. С другой стороны, граница маргинальности - это оболочка, шкурка, самый внешний, тончайший слой банановой кожуры. Не проходя вглубь, не углубляясь, оставаясь "дозорным на границе", иначе говоря, созерцателем, возможно попасть в "пограничное состояние".

Граница и акт "перехода границы" есть едва ли не сильнейший и самый искусительный символ человечества. Ассоциаций-смыслов-коннотаций здесь, как говорится, тьма. Они стягиваются в эту тьму со всего света. Говоря конкретнее и ближе к нашим предметам речи, наиболее действенны именно красная пленка со шляпки мухомора (см. цитату о хантыйском шамане) и желто-зеленая шкурка банана. Вместе - полный светофор-люцифер. Бананы, конечно, более тонкая и пограничная вещь во всех отношениях. Это, можно сказать, та самая пленка-поверхность "чудесной" картины, которую своим вполне банановым носом протыкает сказочный Буратино в красно-белом колпаке, и попадает "в страну чудес". Углубляться в нее вряд ли нужно и "правильно". Ибо, перестанешь быть созерцателем, дозорным на границе, потеряешь свободу ходить туда-обратно; точно член/челн во влажном, волнующемся и волнительном море (о котором, о mori мементишь ли на гране кончины?) окружающей жизни - все равно природной, какова бы она была ни была.

7-21.09.1996 Еб-ург

Литературные приложенияНесрочное зачатие

Памяти Сергея Курехина

Очень красивая, тонкая, но "сложная", давно одинокая городская женщина в своей изысканно-простой, полузашторенной квартире лежит, раскинувшись несколько медицински-сковано на разобранной постели, и вводит в свое "больное" - как она считает - лоно нежно-твердый, белоснежно-алый, молодой, поразительно фаллический мухомор. Его накануне "прописала" ей как верное средство от вагинита и воспаления придатков одна "народная целительница" - обыкновенная б а б к а, перетянутая в город современным целительским кооперативом.

Глаза "самоврачующейся" закрыты, и она не знает - то ли от стыда, то ли для того, чтобы лучше видеть, как она, всего пару часов тому назад, по дороге с работы, прямо в центре города, против почтамта ( где уже давно перестала спрашивать письма "до востребования"), купила у мужичонки из торгового ряда на дощатых винных ящиках этот самый и еще пять таких же грибов.

Она, усиливая движения внутри себя, уходит целиком в воспоминание той сцены и, наконец, она видит; она видит, как сама, наклоняясь подать деньги и взять грибы, косит в сторону своими прекрасными "интеллигентными" глазами, как отворачивает свой интереснейший профиль, но успевает при этом ухватить краем одного глаза то, как смотрит на нее мужичонка-продавец-пьянчуга-фуфаечник, а другим - охватывает панораму очень большого отрезка улицы - будто это видит лошадь, несущаяся крупной рысью. Не успевает она подумать о лошадиной рыси, как лошадь - сама невесть откуда миг назад возникшая - "на глазах" превращается в рысь, скачущую по веткам в сосновом, пронизанном лучами заката лесу; и еще миг спустя видит сверху рысьим, невероятным и невероятно острым зрением себя, лежащую на траве поляны, раскинувшую ноги и принимающую в себя немыслимого, неистового, дико бородатого, плечами и гривой волос теряющегося где-то в кронах, головой затмевающего солнце кого-то, Лесного Царя, может быть.

Но она - и рысь тоже. Она тоже иногда знает Лесного Царя, вернее Он дает ей себя знать - и теперь на ее рысьих глазах Он изменяет ей с человеческой женщиной, этой пришелицей в Лес. Ревность рыси вскипает в ней, вскидывая кончики ушей и сосков, глаза взрываются янтарной яростью. Она дико, бесшумно верзится вниз на Лесного Царя - на Самого, со спины! - и в тот миг, когда ее выпущенные, уже какие-то ястребиные, телескопические когти почти вонзаются в Его плечи, плечи исчезают и, "проваливаясь", она впивается в женщину. Их визги и рыки сливаются, взрыв, вспышка - и все кончено.

Проходит неизвестно сколько чего. Женщина приходит в себя женщиной, осматривает следы - ногтей, когтей? - на своем правом плече, дует на них, встает с постели, кладет мухомор на антрацитно мерцающую плаху видеомагнитофона, накидывает длинную, до пола, с кистями на концах шаль-сеть (давний-давний подарок того, кого уже давно нет на одной с ней земле) на плечи, кутается в нее, в два легких босых шага подходит к окну. Сквозь широкую щель между шторами, из своего, кажется-чувствуется столь красивого, что даже жаль, лица смотрит то на улицу за стеклом, то на свое отражение в стекле. В голове ни одной мысли, внутри - воронка огня и света, восстающая из или - все равно - устремленная острием в пульсирующее лоно. Рука натыкается на оставленный на подоконнике дистанционный пульт управления музыкальным центром. Пульт, эта "волшебная палочка" из страны Восходящего Солнца, своей страстью вызывать к жизни звук и слух, поднимает руку, вытягивает ее, направляет куда надо - в сторону мерцающего золотом цифирок слитку техники, и с лазерного диска, не устояв перед центробежной силой, срывается и заполняет сразу всю комнату, все пространство оргазмная фуга. "Бах! Бах!" Женщина рывком оборачивается, будто хочет узреть, кто это так вошел, кто так заявил о своем присутствии. "Это же Бах!" - восклицает она наконец и вслух в невероятном для себя самой экстазе.

Взгляд ее падает - то есть обрывается вместе с сердцем и чревом - на бело-алый гриб, лежащий на "аппаратуре" так, что шляпка его свисает - как она не упала от звука?! - и блестит то ли собственной натянутостью, упругостью, силой, готовностью пробивать почву и рваться к свету, то ли еще не высохшими соками ее собственной сокровищницы. То есть тем и другим вместе - отличить невозможно. Сколько же прошло времени?

Бах все присутствует, заполняя собой, кажется, все. Женщина опускается на колени - она не знает от какой силы, от чьей - и не может разобрать, не хочет. Ее лицо оказывается вровень с головкой гриба. Она берет его в рот, в руку.

Через мгновенье она уже забывает себя - она вновь в неизвестно каком месте. Она неистовствует, рычит - как давно у нее не было ничего такого "по-человечески"! И почему, спрашивается? Что мешало? Она забывает-вспоминает, что он - не человек, и впивается в крайне плотную мякоть зубами; и, поняв-таки, что здесь и сейчас можно, невозбранно - пожирает его целиком.

Через час ее тошнит. Она уверена, что это токсикоз, беременность. Стремительно проходят, кажется, месяцы. Она все время видит золотой плод, глядя внутрь себя каким-то неописуемым зрением. Это девочка-Красная шапочка. Она ее так ясно видит.

И вот, наконец, она есть как есть. И все так и есть.

Есть, есть и есть.

Медицинская справка: Влияние на психику при интравагинальном использовании Красного мухомора (Amanita Muscaria) пока изучено слабо. Гинекологически целительный аспект этого наукой доказан, что же касается психоактивности, то, возможно, микрофлора влагалища и матки способствует быстрейшему усвоению и подаче в мозг собственно галлюциногенов Красного мухомора.

14.08.1996 Екатеринбург

Лесная сказка

В один из дней середины августа он, как обычно, брел по смешанному лесу - по одному определенному не очень большому его участку - километрах в двадцати от города. С локтя у него свисал большой полиэтиленовый непрозрачный пакет, куда он складывал грибы. Ради сбора грибов он и приезжал в этот лес, а грибы, которые он клал в мешок, все были одного вида - мухоморы. Время было за полдень - тоже привычное, раз навсегда установившееся время: те грибы, которые были нужны ему или которым был нужен он, не интересовали больше никого из людей, по крайней мере в этой округе, на значительном радиусе; по крайней мере за все четыре года, прошедшие с того сна, он ни разу не столкнулся в лесу ни с одним подобным грибником - спешить же в лес с утра пораньше, на рассвете, чтобы опередить других многочисленных любителей "тихой охоты", ему не было необходимости. Все было как в самый первый раз и так повторялось из года в год. И час его прихода в лес правильней было бы, пожалуй, назвать не установившимся, а остановившимся временем - ибо вступая под кроны сосен он, и вообще-то живущий сугубо по своему отсчету и в своем мире, испытывал безошибочное, временем же проверенное и подтвержденное чувство, что попадает в другое время как в некий покой, дверь которого отворяется только перед ним - и без всяких ключей и "волшебных слов" - одной силой его появления и присутствия. Да и то, что он именно "бродил" меж деревьев в поисках грибов, тоже не полностью отвечало существу происходившего; так могло казаться лишь посторонним глазам, но таковых просто не было и не могло быть в том лесном покое, попадая в который, он переставал о чем бы-то ни было беспокоиться. А поэтому он и не бродил вовсе - он наверняка, не совершая лишних движений, двигался, ни о чем не думая и направляемый, словно подсказывающим голосом, чувством, собранным внизу живота, чутко и моментально реагирующим и перекатывающимся в правильную сторону по малому тазу точно шарик ртути.

Следуя этому зову и чувству, он улавливал сигналы, иногда как жалобные стоны и "крики" о помощи от тех мухоморов, которые были сбиты, растоптаны или растерзаны кем-нибудь из "нормальных" грибников, заинтересованных только в "человеческих" грибах. Он складывал в свой мешок и таких "калек" .

Идя таким образом по лесу он не только испытывал свой собственный чудесный покой, но и ощущал себя человеком - нет, не человеком, а просто "кем-то" - на своем месте, настолько же, насколько на своем месте были собираемые им мухоморы в лесу или, затем, у него дома. Без всякого преувеличения, находясь по этому зову, по этому своему призванию в лесу, он сам становился мухомором, превращался на время в этот гриб.

И сейчас он переживал то же самое. Это, возможно, было сродни счастью человеческого общения - в этом были просто полнота и счастье: ничего больше не ища и не ожидая, путешествовать взглядом по земле, по растительности, по зелени и знать, понимать все это, быть с этим в совершенном единстве, куда тихо включено и где мирно растворено одиночество, которое уже не может быть гнетущим или ужасным.

И вдруг среди этого покоя он испытал в животе такой толчок, какого никогда прежде не случалось. Внутренне этот удар буквально повернул и бросил все его изумленное, не знающее что там есть новое, способное призвать с такой властью тело влево-вперед - и его глаза тотчас встретились со вздрогнувшими, большими и по природе и от испуга глазами молодой женщины, которая, видимо, только что присела под елочку справить малую нужду.

Это было из ряда вон: сама встреча с человеком для него в это время и в этом месте, с молодой женщиной, застигнутой в такой ситуации. Но самым поразительным оказалось другое: то, что лицо женщины, ее глаза, она сама были ему знакомы. И она его тоже, со всей очевидностью, узнала - это было видно по движению глаз и тому новому выражению, которое появилось в них спустя долю секунды. Все же ситуация, будучи предельно ясной, хотя и сложной, была настолько необычной по "нормальным" меркам, настолько "немыслимой", что и он, и она буквально сразу влипли, увязли в ней, остолбенело замерли на своих местах и в своих позах. Ей это позволило доделать "дело" у него на глазах, вместо того, чтобы "естественно", по-дамски взвизгнув, вскочить и пуститься наутек, а ему не позволило резко, немедленно, по автоматизму приличий и "полового этикета" отвернуться, отвести глаза прочь.

В следующий миг он уже опомнился и спокойно решил, что в этом времени и мире - все не так как в "городе", что он теперь никакой не мужчина, а сборщик мухоморов, т.е. вообще гриб в облике человека, и нечего смущаться, ибо на нее его тоже вывели красно-белые грибы, и она тоже принадлежит их царству: вон даже панамка на ней - смешная какая-то, детская - красная в белый горошек!

Тем временем женщина, одним движением выпрямившись и подтянув "модные" спортивные брюки, уже, несколько растерянно и неопределенно улыбаясь, пошла к нему. В ее руке, конечно, тоже была корзинка с несколькими грибами на дне. Он тоже улыбнулся - глазами и уголками губ.

Пока она преодолевала разделявший их десяток метров, он успел не просто вспомнить, но прокрутить точно на пленке, с большой четкостью и расчлененностью то, что и как они учились в одном институте, только она - на первом, а он - на пятом курсе, и что они там и тогда посматривали друг на друга "говорили глазами" и многое поняли из того разговора - обоюдные симпатию и влечение, по крайней мере, точно; но так и не подошли к друг к другу, не обменялись ни словом. Он слишком хорошо чувствовал откровенно т а к о й характер их взаимной симпатии, но в факультетских стенах не было обстановки, в которой можно было бы просто подойти к ней, без слов обнять и "взять" ее, а специально искать или создавать такую обстановку или ситуацию он считал тогда делом недостойным, хотя при более сильном желании наверняка успел бы в этом. Потом он окончил институт и забыл или - как оказалось - полагал, что забыл. Желание все же было достаточно сильным - и вот теперь, только теперь, через столько лет колдовство мухоморов создало подобающую установку - и сразу т а к у ю! Он еще раз изумился невообразимому могуществу этих своих ... да, гномов-союзников.

– По грибочки? - произнесла она с улыбкой, подходя уже вплотную и, очевидно, желая этими улыбкой и вопросом окончательно исправить и стушевать неловкость и необычность ситуации. Он произвел головой, бровями и плечами неопределенный жест согласия и признания чего-то само собой разумеющегося, жест, показывающий что можно определить и так.

– Я вот тоже, - продолжала она, - правда, похвалиться пока нечем, поздновато уже. - Она откровенно продемонстрировала свое лукошко, где лежало три сыроежки и два обабка. Он молча, как бы принимая информацию к сведению, кивнул в ответ.

– А у вас, я вижу, приличный улов, - продолжала она в той же кокетливо-женской, оборонительно-наступательной манере, и, сделав еще шаг, встала совсем вплотную к нему. - Ну-ка покажите, что у вас там, пусть мне будет стыдно.

Он усмехнулся, представив ее будущую реакцию и, внутренне махнув рукой, понимая, что это все равно, будто во сне, открыл перед ней горловину пакета. Она нагнулась над мешком и тотчас отпрянула с возгласом: "Боже! Да тут же одни мухоморы!" Он закрыл пакет и также молча, прямо глядя ей глаза и включая во взгляде волю, подтверждающе кивнул несколько раз головой.

– А вы ожидали чего-то другого? - было первым что, наконец, вымолвил он.

Она смутилась от такого вопроса и его тона, поджала губы и повела плечами.

– Ожидала?.. Нет, ничего... но - мухоморы, столько, полный пакет !...

Он на миг отвернул голову вправо, а затем промолвил с усмешкой:

– Вы сейчас говорите почти из слова в слово как хорошая девочка из той пионерской байки.

– Пионерской байки? Какой?

– А вы что, никогда не слышали? Нет?

– Что-то не припоминаю...

– Ну, там дети в пионерском лагере идут по грибы и разбредаются в разные стороны, договорившись потом собраться в условленном месте и посмотреть - кто больше набрал. У всех успех так себе - у кого полкорзинки, у кого и того нет, а один мальчик так и сияет, у него - с горкой. В счастливой уверенности, что победил, он с гордостью демонстрирует остальным свой, как вы сказали, улов, предвкушая триумф и похвалы, и вдруг слышит со всех сторон немилосердный дружный хохот. Он ничего не может понять, но ему приходится ждать довольно долго, пока все прогогочутся и придут в себя - некоторые буквально животики надрывают и катаются по траве. Наконец все угомонились, и одна девочка говорит: " Да у тебя одни мухоморы. Их не едят. Они - отрава!..." Ну, вспомнили?..

– Да-да, действительно, что-то такое было...

Он мелко и часто кивает головой, но в его взгляде она улавливает, что у него есть еще что добавить, за этим что-то стоит. Но он лишь все кивает и смотрит. И говорить приходится ей.

– Но вы-то ведь не ребенок, вы-то не можете не знать, вам они должны быть нужны для каких-то целей, вы знаете зачем вы их собираете! - она ждет подтверждений. Но он только разводит руками в особом жесте, который и есть пока единственное подтверждение. Ей, он сознает, может казаться, что он так ее интригует, заигрывает с ней особым, столь специфическим, впрочем, подсказанным самим характером встречи образом; но на самом деле он не спешит вступать в беседу, ибо на более глубоком уровне понимает, что это просто игра мухоморов, их вот такие ребяческие, гномьи проказы.

– Вы собираете их в лечебных целях, да? Я слышала или где-то читала, что ими лечат какие-то болезни, кажется даже рак, там пьют как-то понемногу, вроде бы на водке, и еще натирают нарывы, больные суставы, ожоги...

Он продолжает мелко утвердительно кивать, позволяя ей думать, что она на верном пути, наконец останавливается и говорит:

– Все гораздо проще...

– Что, неужели вы их едите?!

– Ем - да, то есть скорее пью. Но очень редко. Все еще проще.

– Что же еще проще?! Я не могу предположить. Не мучьте меня. Мне не по себе. И ... я сгораю от любопытства.

Он опускает голову, открывает горловину мешка и глядя на мухоморы, лежащие внутри него грудой, "проясняет":

– Я их просто люблю. Просто собираю, как время от времени собирают друзей, которых любят. Они мои маленькие друзья. Мои самые большие друзья. Мои единственные друзья. Они очень умные, они все про все знают. Это они и вывели меня сегодня на вас, - он резко поднимает голову и глазами указывает куда-то выше ее лба. - Эта панамка на вас, ведь чистый мухомор.

Она хватается за голову, срывает панамку и, вертя и комкая ее в руках перед глазами, заливается смехом:

– Ах, это! Да, точно! Про вас и в институте говорили, что у вас такой своеобразный юмор. Теперь я сама убеждаюсь, - однако ее смех звучит несколько нервно, она явно поражена этим "совпадением", этим открытием и спешит объяснить это больше себе самой, чем ему, заговорить, заболтать. - Это просто моя маленькая племянница напялила мне на голову свою шапочку, говорит - ни за что не отстанет, если не надену, и не отпустит без панамки в лес, говорит, что если я буду Красной шапочкой, то не пропаду в чаще, даже если волк нападет, все равно спасут охотники...У детей иногда бывают, знаете, такие причуды!.. Так вы волк или охотник, признавайтесь, - ее глаза сверкают на миг с такой женской, предвкушающе-намекающей властью. - Или оба в одном лице?

– Я ни тот, ни другой, и уж, конечно, я не юморист, - проговорил он таким голосом, что у нее ёкнуло в желудке и похолодела спина. - Я вам уже сказал, кто я и зачем здесь. А вы можете воспринимать как угодно, - закончил он смягчаясь, но не потому, что решил будто был слишком жесток с женщиной и напугал ее, а более затем, чтобы лишний раз проверить и убедить себя, что вся картина не исчезнет, ибо по существу идет пьеса, разыгрываемая гномами.

Женщина постояла несколько секунд будто в оторопи и нерешительности, а затем ее любопытство и якобы непонятливость или недоумение взяли верх, и она вновь открыла рот:

– Вы, кажется, сказали, что едите их ... Я не ослышалась?

Он кивнул.

– Ем, вернее, пью настой, но не так часто. Это бывает нужно поначалу, для знакомства. Чтобы по-настоящему узнать эти грибы, их нужно принять внутрь, оказать им, я бы сказал, внутренний прием на высшем уровне, чтобы показать, что ты открыт им полностью, что ты им доверяешь; нужно войти в самый тесный контакт, как с женщиной, - он опять взглянул на нее в упор, - чтобы действительно узнать ее. После в этом нет суровой необходимости. Вы становитесь друзьями, своими, можно просто собирать, бывать среди них, брать их к себе домой, если есть дом..

Далее:

 

Радость жизни.

Целиакия.

Простые.

Открытый боталлов проток.

На заметку.

Часть IX Краткая характеристика ингредиентов "дачных" чисток.

Матка во время беременности.

 

Главная >  Публикации 


0.0042