Главная >  Публикации 

 

3. От рыцарской дружбы к романтической



Помимо бродячих компаний (кроме странствующих рыцарей были также бродячие ремесленники и студенты) в городах и селах существовали "оседлые" сообщества молодых людей-"мальчишники", "холостячества", "братства", "королевства шутов", "аббатства молодежи" и т. п. Объединяя юношей (а иногда и девушек) более или менее одного возраста, эти сообщества не только развлекались всевозможными озорными проделками, давая выход молодой энергии, но и выполняли ряд функций, связанных с социализацией: регулирование внесемейного общения юношей и девушек, воинское обучение и т. п. Эти молодежные группы четко вписывались в феодальную структуру и имели собственный порядок и организацию, но отношения внутри них были, по-видимому, значительно свободнее, чем в семье илп ремесленном цехе.

По иным канонам строилась дружба в духовных, монашеских кругах. Более образованные, чем их современники, эти люди испытывали и большую потребность в вербальном общении, а дефицит эмоциональных контактов, связанный с обетом безбрачия, усиливал потребность в самораскрытии. Как писала своему духовному другу англо-ирландская аббатиса Эангита, "каждый человек, когда он не достаточен сам для себя и не доверяет собственной мудрости, ищет верного друга, которому он мог бы оказать доверие и открыть тайну своего сердца" .

Дружба духовных лиц в средние века также не была единообразной. Иногда призывы к дружбе имели чисто риторический смысл. В Других случаях "дружба" служила заменой официальных связей (путем рекомендательных писем и т. п.). Но нередко она выступает и как форма эмоционального контакта и духовного самораскрытия, преодолевающего границы места и времеСвоеобразной формой институционализации духовной дружбы были распространенные в Европе в VIII-IX вв. "молитвенные братства", напоминавшие по форме воинские союзы, но имевшие своим главным содержанием совместные или заочно возносимые молитвы друг за друга. Позже на этой основе возникают, с одной стороны, воинствующие монашеские ордена, а с другой - формы общения, характерные для мистиков XII в.- эпохи, которую некоторые исследователи даже называют "столетием дружбы". Черпая вдохновение у Цицерона и Сенеки, мистики (Бернар Клервоский, Ансельм Кентерберийский, Петр Достопочтенный и др.) стремились соединить "любовь к богу" и "естественную дружбу", основанную на природном расположении и симпатии одного человека к другому.

Настоятель монастыря в Рьеволксе (Англия) аббат Аэльред в трактате "О духовной дружбе", написанном в период между 1150 и 1165 гг., осмелился даже перефразировать слова Иоанна Богослова: "Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем". У Аэльреда это изречение звучит так:

"Бог есть дружба, и пребывающий в дружбе пребывает в Боге, и Бог в нем" . Таким образом, "любовь к богу" выводится из "естественной дружбы", что, конечно, выглядит оресью. Проблема соотношения дружбы и любви к богу занимает важное место в позднейшей теологии (Фома Аквинский, Дунс Скот и др.).

Отношение средневековой мысли к психологической интимности было неоднозначно. Хотя многие авторы XII-XIII вв. говорят о необходимости полной откровенности с другом, глубокое самораскрытие, предполагающее на пряженный интерес к собственному Я, почиталось греховным.

Средневековый человек жил открыто, на глазах у своих соседей и близких, его быт не был отгорожен от быта остальных членов общины.

Не существовало и особых запретов на выражение сильных эмоций. Персонажи героического эпоса не только гомерически хохочут и легко приходят в ярость, но и публично, при всех, рыдают:

Сдержать не может слез великий Карл, С ним плачет вся стотысячная рать...

Рвет бороду, сдержать не может гнев, Рыдает он, и с ним бароны все...

Нет рыцаря и нет барона там, Чтоб в грудь себя не бил и не рыдал...

Без чувств от горя многие лежат...

Над нею, сострадая, он заплакал .

Конечно, это не буквальное описание. "Песнь о Роланде" имеет свою стилистику. Но, по-видимому, такое поведение не противоречило правилам рыцарского этикета. В то же время более тонкие, внутренние переживания были еще относительно неразвиты, для их выражения людям не хватало слов.

Да и вообще делиться своими переживаниями с кем бы то ни было, кроме бога, считалось нескромным и даже неприличным. Не следует много говорить о себе, "ибо нет человека, который бы правдиво и справедливо оценивал самого себя, столь обманчиво наше самолюбие",- писал Данте. Откровенность "Исповеди" Августина Данте оправдывает только ее назидательностью, "как образцовое и поучительное превращение его жизни ил нехорошей в хорошую, из хорошей в лучшую, а из лучшей в наилучшую..." . Признать потребность в самовыражении достаточным оправданием "Исповеди" автор "Божественной комедии" еще не решается.

В новое время положение резко изменилось. Быт постепенно (особенно в XVII-XVIII вв.) индивидуализируется, люди отгораживаются друг от друга, а потребность в коммуникации и самовыражении, напротив, усиливается. Одним из проявлений этого было рождение новой концепции и канона дружбы.

Первый шаг в направлении секуляризации (освобождения от влияния религии) и индивидуализации человеческих отношений сделали гуманисты эпохи Возрождения, прославляющие дружбу как самое естественное и высокое человеческое чувство. Эта тенденция была тесно связана с возрождением античной традиции. Гуманисты часто обращаются к Аристотелю, Плутарху, Лукиану, Сенеке, Цицерону. В их личной переписке ощущается упоение дружеским общением.

Среди историков культуры существует мнение, что дружба у гуманистов скорее литературный образ, чем личное переживание, так как в своей переписке многие из них говорят не столько от собственного лица, сколько от лица некоего искусственного "литературного Я", именуя "друзьями" едва ли не всех своих корреспондентов.

Однако такую постановку вопроса вряд ли можно признать правильной.

Гуманисты называли свою дружбу "святой" или "божественной", вершиной земного счастья. Но "литературность" выражения чувств и стилизация самой жизни (позже нечто подобное наблюдалось у романтиков) не означает, что эта жизнь неподлинна. Как справедливо замечает Л. М. Баткин, "личные отношения имели для гуманистов надличный смысл, не переставая, однако, от этого быть личными... Общение осуществлялось посредством топики, за которой, как и за любыми формулами общения в любые времена, могли в одном случае скрываться искренние чувства, а в другом - ничего, кроме ритуальных жестов" .

Тот факт, что в гуманистической концепции дружбы на первый план выступает интеллектуальное общение, означал разрыв с феодально-рыцарской традицией. Важнейшей предпосылкой дружбы становится теперь не сословное равенство или иерархическая взаимозависимость, а общность духовных интересов. Человек не чувствует больше необходимости оправдываться в своих дружеских или любовных привязанностях; наоборот, он гордится ими. В жизнеописаниях и автобиографиях эпохи Возрождения друзья занимают все более заметное место, а отношения с ними предстают значительно более многообразными, чем в средневековых хрониках.

Все большую ценность приобретает экспрессивная сторона дружбы. Монтень, например, ставит дружбу даже выше супружеской любви. Любовь "пламя безрассудное и летучее, непостоянное и переменчивое, это - лихорадочный жар, то затухающий, то вспыхивающий с новой силой и гнездящийся лишь в одном уголке нашей души. В дружбе же - теплота общая и всепроникающая, умеренная, сверх того, ровная, теплота постоянная и устойчивая, сама приятность и ласка, в которой нет ничего резкого и ранящего". Брак, которым завершается любовь, для Монтеня равноценен сделке, добровольной лишь в момент ее заключения, ибо длительность ее навязывается партнерам принудительно и не зависит от их воли. Дружба же абсолютно свободна и добровольна, "в дружбе нет никаких иных расчетов и соображений, кроме нее самой".

Монтень подчеркивает тотальность дружбы, ставящую ее выше всех "ролевых" отношений: "...та совершенная дружба, о которой я говорю, неделима:

каждый с такой полнотой отдает себя другому, что ему больше нечего уделить кому-нибудь еще... В обычных дружеских связях можно свое чувство делить: можно в одном любить его красоту, в другом - простоту нравов, в третьем-щедрость; в том-отеческие чувства, в этом - братские и так далее. Но что касается дружбы, которая подчиняет себе душу всецело и неограниченно властвует над нею, тут никакое раздвоение невозможно".

Сходные мысли высказывает и Ф. Бэкон. Подчеркивая, что нужно выбирать друзей "тщательно и разумно" , не поддаваясь страсти, он вместе с тем видит в дружбе высшую форму человеческого общения. "Человек может говорить со своим сыном только как отец; со своей женой - только как муж..." Друг - единственный, с кем можно быть просто самим собой. Суть дружбы "раскрытие своего Я другу", а "главный плод дружбы заключается в облегчении и освобождении сердца от переполненности и надрыва, которые вызывают и причиняют всякого рода страсти" Э.

Большинство мыслителей эпохи Просвещения склонны считать дружбу, в противоположность любви, спокойным и рассудочным отношением, основанным на соображениях разума и морали. Если любовь, по словам Д. Юма, беспокойная, переменчивая страсть, то "дружба - это спокойная и тихая привязанность, направляемая разумом и укрепляемая привычкой, возникающая из долгого знакомства и взаимных обязательств...". По мнению П. Гассенди, дружба - одновременно добродетель, благо и удовольствие; она завязывается обычно "с практической целью или ради какой-либо пользы", а затем приходит взаимная любовь, которая поддерживает дружбу безотносительно к ее первоначальной цели.

В этот период дружба все чаще начинает осмысливаться в аспекте ее нравственной ценности. Так, К. Томазий считает любовь и дружбу наиболее общими предпосылками морали. Немецкий просветитель X. Вольф расширяет понятие дружбы до идеи всеобщей любви к человечеству, а английский философ А. Шефтсбери утверждает, что дружба к отдельному человеку невозможна без более широкого чувства долга iio отношению к обществу: быть другом конкретного человека - значит быть также другом человечества.

Новое антропоцентристское мировоззрение возводит дружбу в ранг символа "подлинно человеческих" отношений и делает ее предметом настоящего культа. При этом границы должного и сущего сплошь и рядом стираются. Поэты, начиная с Петрарки, воспевают ее в одах и лирических стихах. Аллегорические изображения дружбы - одна из главных тем живописи и скульптуры XVII-XVIII вв. Образы Ореста и Пилада многократно варьируются в драме и в опере. Во второй половине XVIII в. многие княжеские парки украшаются специальными "храмами дружбы" (один из лучших - в Павловском парке под Петербургом, построенный по проекту Ч. Камерона. На фризе храма - изображение символов дружбы, например дельфина).

Как символ человечности, дружба оказывается в оппозиции не только религиозному аскетизму, но и сословному неравенству. Рождается глубоко чуждая феодальному мышлению идея, что личные, индивидуальные привязанности людей важнее их происхождения и сословного ранга. Хотя в дворянской культуре этот пасторальный мотив звучал приглушенно, не посягая на социальную реальность, с течением времени, сливаясь с идеализированным образом "естественного человека" философских сочинений, он станет одним из критериев осуждения "извращенного" сословного строя.

Стремление к интимному душевному слиянию с другим человеком прорывается даже в сферу религиозного миросозерцания. В понимании пиетистов (мистическое течение в протестантизме в XVI-XVIII вв.), бог не столько грозный, таинственный вседержитель, сколько объект интимных излияний одинокой, исстрадавшейся души. Но от наделения бога чертами интимного друга только один шаг к обожествлению реального друга и самой дружбы.

Именно такие чувства испытывает герой одной немецкой пиетистской повести начала XVIII в. к своему другу Титу: "...бог и Тит так близко сошлись в его сердце, что часто ему было трудно решить, любит ли он Тита в боге или бога в Тите" .

Та же тенденция проявляется в изобразительном искусстве, в частности в портрет ной живописи. Первые парные портреты XV- XVI вв. изображали людей только рядом друг с другом, никак не выражая их внутреннюю близость. Это характерно и для XVII в. Ван Дейк трижды рисовал одну и ту же дружескую пару - графа Ньюпорта и лорда Горинга, и на всех трех портретах они не соприкасаются и смотрят не друг на друга, а перед собой. В портрете тонко выражена субординация возраста и ранга, но изображаемые лица вполне самостоятельны. В парных портретах сентименталистов меняется не только выражение лиц, но и подчеркивается их взаимосвязь. Друзья заняты каким-то общим делом (чтение книги, совместное музицирование) либо держат друг друга за руки. Нежные объятия, которые раньше встречались только в семейных сценах, теперь появляются и в портретах друзей (особенно женщин). Общность настроения изображаемых лиц оттеняется ландшафтом. В романтическом портрете дружеская близость передается средствами не только внешней, но и внутренней выразительности.

Обогащается палитра эмоциональных переживаний, ассоциирующихся с дружбой, и способов их выражения. Доминирующей темой рыцарской дружбы была верность. У гуманистов дружба чаще всего ассоциируется с радостью и весельем. Сентиментализм создает образ "скорбящей дружбы", появляется лирическая тема прощания друзей, часто изображаются дружеские объятия.

Рукопожатие, которое в символике Ренессанса обозначало верность, теперь интерпретируется как выражение нежности. Это не значит, конечно, что подобные ассоциации впервые появляются в новое время. Достаточно вспомнить переписку средневековых мистиков или поразительное по своей экспрессивности обращение из одного русского текста XVI в.- "сострадальник и друг" . Однако изменение расстановки эмоциональных акцентов в искусстве в этом отношении весьма показательно: разделенная скорбь предполагает большую интимность, чем разделенная радость.

Отчетливее всего прослеживается интимизация дружбы в немецкой поэзии XVIII в. "Песни дружбы" Пира и Ланге, оды Ф. Г. Клоп-штока, у которого, по образному определению одного из исследователей его творчества, дружба становится нерефлексированным выражением бьющего через край чувства, драмы Ф. Шлегеля, стихи Ф. Шиллера не просто воспевают дружбу, но все сильнее подчеркивают ее интимный, эмоциональный характер. Даже И. Кант, считавший идеальную дружбу "коньком сочинителей романов", признает, что "человек - существо, предназначенное для общества (хотя и необщительное), и в развитом общественном состоянии он чувствует сильную потребность делиться с другими (даже без особой цели)..." .

Но чем ярче и возвышеннее становился идеал, тем проблематичнее выглядело его воплощение в действительности. Создание павловского "Храма дружбы" было всего лишь безуспешной попыткой нелюбимого сына угодить ненавистной и скуповатой царственной матери, а люди, называвшие друг друга "сердечными друзьями", нередко не упускали случая навредить один другоТрезвые, скептически настроенные наблю датели житейских нравов не обольщались красивыми фразами. "...По природе своей мы ищем не друзей, а почета и выгод, которых можем от пих получить; этого мы желаем прежде всего, а друзей уже потом" м,- писал Т. Гоббс. "Люди обычно называют дружбой совместное времяпровождение, взаимную помощь в делах, обмен услугами - одним словом, такие отношения, где себялюбие надеется что-нибудь выгадать" ,- вторит ему Ф. Ларошфуко. "Как мало друзей остались бы друзьями, если бы они могли полностью узнать мысли друг друга" ,- как бы продолжает эту мысль немецкий просветитель Г. Лихтенберг.

Предостережения против неразумной откровенности и веры в дружбу лейтмотив знаменитых "Писем к сыну" лорда Честерфилда.

В противоположность идеализировавшим дружбу моралистам, французские материалисты утверждают, что в основе дружеских, как и любых иных человеческих, отношений лежит личный интерес. "Основой дружеской привязанности являются те выгоды, которые друзья рассчитывают получить друг от друга: Лишите их этих выгод - и дружба перестанет существовать, интерес к пей будет потерян",- писал П. Гольбах.

Сведение дружбы к интересу вовсе не означало пошлого эгоизма. Истинный друг, по мнению Гольбаха,- подлинное благо, которое следует предпочитать всем другим благам. Просто само понятие "бескорыстная дружба" толкуется французскими материалистами не как отсутствие личного интереса, а как то, что этот интерес основан "скорее на личных качествах и достоинствах человека, побуждающих нас предпочитать его другим, нежели на каких-либо внешних преимуществах" .

Такое толкование дружбы развивает и углубляет К. Гельвеций. Всякая дружба, считает он, порождена какой-то потребностью. Человеческие потребности неодинаковы: "Одни нуждаются в удовольствиях и деньгах, другие - во влиянии; эти желают разговаривать, те - поверять свои заботы; в результате бывают друзья ради удовольствий, ради денег, ради интриг, ради ума и друзья в несчастье". Моралисты утверждают, что дружба не должна основываться на расчете. Но спрашивается, если друг нужен вам для того, чтобы терпеливо выслушивать бесконечную повесть о ваших несчастьях, разве вы менее эгоистичны, чем человек, стремящийся воспользоваться деньгами своего друга или сиять отражением его славы? И Гельвеций приходит к выводу, что сила дружбы измеряется не добродетелью двух друзей, а силою связывающего их интереса.

Из дружбы часто делают роман, продолжает мыслитель. Фактически же она сохраняется лишь до тех пор, пока люди испытывают взаимную потребность друг в друге; поэтому она, как правило, неустойчива и эгоистична, даже независимо от материальных выгод. "Мы желаем иметь друга, чтобы, так сказать, жить в нем, чтобы изливать нашу душу в его душу и наслаждаться беседой, которую доверие делает всегда восхитительной". Люди любят возвышать и приукрашивать собственную дружбу, поэтому "всякий повторяет за Аристотелем, что друзей вообще нет, и каждый, в частности, уверяет, что он хороший друг". В действительности же главное очарование дружеского общения состоит "в удовольствии говорить о себе" .

Рассуждения Гельвеция не просто блестящая ирония, противопоставляющая сентиментальному культу дружбы культ безличного разума. Это первый опыт социологии дружбы. Вместо того чтобы оценивать существующее общество в соответствии с "интуитивно ясной" моральной ценностью, Гельвеций саму мораль оценивает с точки зрения того, насколько она соответствует действительности. Если реальные отношения между людьми основаны не па эмоциональных привязанностях, а на обмене, выгоде, интересе, к чему поддерживать идеалистические фикции? Гельвеций стремится объяснить то, что есть, а не создавать утопию. Но в глубине души ему хочется, чтобы мир стал другим. Недаром, высмеивая сентиментальные фикции, он, как, впрочем, и Ларошфуко, и Чсстерфилд, нет-нет да и обмолвится насчет "подлинной дружбы".

Просветители пытались "заклясть" появившуюся у человека рефлексию и потребность в самораскрытии, направив внимание вовне, на объективный мир, и разложив самое человеческое Я на сумму ощущений. Но в этой "объективной" ориентации сквозит неосознанное стремление заглушить тоску по идеалу. Романтики конца XVIII - начала XIX в. выводят это противоречие наружу, противопоставляя жестокости и холоду социального мира напряженную субъективность Я, сердечность и теплоту интимного общения. Культ субъективности в романтизме был одновременно культом глубокой и интимной дружбы.

Понятие романтической дружбы крайне неопределенно. Оно то обозначает дружбу эпохи романтизма, включая и предшествовавший ей период "бури и натиска", то соотносится со специфическими представлениями о дружбе, имевшими хождение в кругу немецких поэтов-романтиков, то ассоциируется с психологическим типом "романтической личности". Свойства последней также описываются по-разному: одни подчеркивают ее экзальтированность, другие - гипертрофию воображения и чувствительности, третьи - интроверсию, уход в себя

Далее:

 

Роль и функции сердца.

Организационная основа использования физическойкультуры на детском курорте и общем курорте.

Вкривь и вкось.

Внешняя поверхность ног.

Острая кишечная непроходимость.

Альвеококкоз (alVEococcosIS).

Шестой секрет - сила отдыха.

 

Главная >  Публикации 


0.0126